Лето здесь всегда катастрофически жаркое. Но в том году оно было просто по Маркесу – птицы мертвыми падали на землю. Потом начали гореть сосновые леса на Кинбурнской косе. Жирный рыжий дым стоял столбом на полнеба – до самого Царства Божия, - застя солнце, отчего освещение стало каким-то тревожно-загробным, как при солнечном затмении. Морской ветер нес пепел через лиман на пляжи города и, отдыхающие там люди вынуждены были стряхивать его с волос и лиц как назойливых насекомых. Один раз за три месяца этого адского лета выпал дождь, который тут же начал испаряться, превратив на время сухой воздух причерноморских степей в густой, насыщенный влагой кисель дождевых лесов. И люди подумали: лучше бы этого дождя вообще не было.
Ночью было не многим лучше. Спать приходилось прямо на голом полу, завернув истомленные зноем тела во влажные простыни, которые, впрочем, через полчаса вновь высыхали. И только в предрассветный час, когда за ночь неосвещенная солнцем часть планеты успевала немного охладиться, приходило облегчение. Дни и ночи смешались в мутный горячий компот сюрреалистического видения со славянской спецификой.
И так продолжалось до августа, который ничем, кроме звездопада и более интенсивных, в предчувствии скорой осени, гуляний и пьянства, не отличался от июня и июля.
В это время Изольду наконец-то сподобило посетить меня с визитом. С целью предаться отдохновению от пыли и скуки её родного, удаленного от морских просторов, райцентра на севере области. Предаться отдохновению на этих самых просторах.
Однако выходить «к просторам» раньше пяти вечера было опасно если не для жизни, то для кожи определенно. Можно бы было, конечно, и с семи до десяти утра. Но кто же туда в такую рань выберется, особенно если ты проводишь ночь в доме моих родителей. Здесь, лежа на полу, в удушье и ужасе оттого, что скинуть осталось лишь кожу, ты сталкиваешь с лица норовящих улечься там подремать многочисленных наших и соседских котов, свободно разгуливающих через дом, поскольку все окна и двери открыты нараспашку, вздрагиваешь от петушиного крика, собачьего лая и визга соседских свиней, бэк-вокалом чему служит неумолчное, громкое как гул самолетов, безумное стрекотание сверчков через всю ночь и все пространство. К десяти утра ты едва собираешь свою разболтанную личность, пытаясь возвратиться хоть к какому-то сознанию и хоть раз в день покормить объявивший голодовку организм. Таковы прелести крайнего юга области. Изольда была с севера и наивно полагалась на свежесть морских бризов.
Она страдала молча. Да и что было говорить-то? Солнце же нельзя выключить как электроплитку. Весь день она пряталась по немногим затененным углам нашего, пронизанного насквозь солнцем по причине инженерно-архитектурной ошибки, дома. Когда чувствовала, что начинает терять сознание, спускалась посидеть в подвал. Ничего не ела и не могла пить сильно хлорированную из-за боязни Призрака Холеры, которым ежегодно стращали представители санэпидемстанции, воду. Тихонько умирала. Глядя на меня, с младенчества привыкшую к климатическому экстриму родного захолустья, и потому функционирующую в этих адских условиях вполне эффективно, повторяла: «Тебе в пекле будет как раз комфортно».
Оживлялась лишь к пяти вечера, когда я, поскидывав в рюкзак полотенца, подстилки и провялившийся на солнце виноград, собранный с лозы перед окном моей (и Изольдиной на время визита) комнаты, бросала в раскаленное пространство: «Идемте! Уже можно!»
Шла Изольда, иногда my naughty little sister и неизменно Габриэль Гарсиа Маркес. Он вообще ходил тем летом с нами везде: на пляж, на базар, на дискотеку. Компанейский человек. Потому как если на севере – достоевщина, то на юге – маркесовщина.
Дотащившись через пятнадцать удушливых минут до спуска к морю, мы преодолевали последнее препятствие в виде сомнамбулически передвигающихся вверх и вниз по спуску, уже почти непилотируемых их обитателями, безнадежно обгорелых и покрытых солнечными язвами северных тел (ходивших на пляж с десяти утра до пяти вечера) и, разумно вступив на адские жаровни белого песка обутыми ногами, начинали лавировать между догоравшими телами в поисках места под наконец-то подобломившимся жарить солнцем. По обретении оного места, быстро сооружалось лежбище, сдирались минималистские одежды и, до последнего надеясь на свежесть и прохладу вещества с химической формулой H2O, мы врывались с разбега в шумные воды………………
- Ну и как водичка? Теплая или горячая?
«Кошмарно» - это то определение, которым Изольда неизменно награждала всякое событие или явление в течение адской недели своего пребывания «на море». Однако, невзирая на все кошмары, она героически дожила установленный ею же самой срок своего визита, хотя «каждый день, к трем часам, у меня свариваются все внутренности». А в последний вечер ее пребывания затянувшаяся кошмарная – по Изольдиной музыкальной терминологии - «субдоминанта», перескочив каким-то образом «пятую ступень», разрешилась в жирную безобразную «тонику», которую ничто вообще-то не предвещало.
- Ну что, Изольда, пойдем прощаться с грязной лужей? Ведь теперь до следующего лета не увидишься с ней.
- А сколько градусов…?
- Тридцать-тридцать пять. Солнце же уже село.
- И я с вами хочу! (my naughty little sister)
Говорить можно что угодно и про грязь, и про пьяных подростков и промискуитет на каждом углу и под каждым кустом, про отсутствие фонарей и ямищи на дорогах, способные поглотить «Запорожец», но южные ночи на пляже в любом приморском захолустье просто божественны. Даже если и очень жарко. Ведь крупные звезды, жидкое серебро лунных дорожек, шум прибоя, стрекотанье сверчков и благость, и леность, и нежность разлитые в темно-синем бархатном пространстве южной ночи никому пока отменить не удавалось. Вселенная настраивается на гармоничный лад и даже сквозь маты пьяных ночных купальщиков слышна божественная музыка сфер. Юг – это архетипическая родина человечества, если верить в дарвиновских обезьян.
- Мы просто посидим на лавке на пляже, попрощаемся с морем, летом…
- Хорошо…
- Можем прогуляться по пляжу до «Прибоя», а там подняться обратно в город…
- Хорошо…
- А на дискотеку не пойдем? (my naughty little sister)
- Там сейчас везде дискотека – танцуй себе на линии прибоя…
Спуск к морю все равно был затруднен снующими телами. Теперь, правда, это были уже не дневные «обгорельцы», которые в это время умащивали свои солнечные раны благовонными притираниями по отпускным отсекам, а большей частью местная публика с преобладанием молодежи, отправлявшаяся купаться, совокупляться, пить водку и орать песни под гитару на ночной, свободный от тел пляж. На обрыве над морем выла дискотека (Don’t speak), на пляже – питейное заведение (А я сяду в кабриолет), кто-то рядом нес «Просто Ради.О». Все вместе складывалось в шизофренический музыкальный палимпсест. Изольда глубоко вздохнула. До песка осталось четыре ступеньки.
И тут, как в дебильных фильмах, из темноты вынырнуло знакомое, пострадавшее в автокатастрофе лицо человека по прозвищу «Муха».
- О, привет девчонки! Куда идете?
- Прощаться…
- Так еще ж рано – молодые, красивые!
- С морем. Изольда завтра домой уезжает.
- Так надо отметить! Тут как раз у друга день рождения. Идемте с нами в бар, посидим, расслабимся!
- Э-э-э… вообще-то мы хотели предаться медитации в относительном уединении…
И тут (дебильный фильм продолжается) из темноты и шума прибоя выруливают еще два субъекта, один из которых оказывается виновником грозящего и нам торжества, а так же человеком с неограниченными энергетическими ресурсами, итальянской жестикуляцией и классической южной «рэчью» в ее местном, особенно жестком, варианте. Я вербально сопротивляюсь, Изольда стоически молчит, но точку ставит my naughty little sister:
- Вы как хотите, а я пойду. Мы же знаем Муху, они ничего нам не сделают!
Ну не бросать же шестнадцатилетнюю идиотку одну на растерзание этим благодушным люмпенам! Так мы и попали в бар.
Бар… Это только так называлось тогда. На самом деле это был обычный, прежде строительный, вагончик, прилепившийся к круче, подле которого, прямо на пляже, были хаотично нагорожены какие-то помосты с перилами. В вагончике продавали выпивку и закусь, а на помостах стояли пластмассовые столы и стулья и танцевались (преимущественно медленные) танцы под уголовный шансон. Однако место было популярно, поскольку в этой части города это было единственный бар на пляже с романтическим видом на Кинбурнскую косу, остров лейтенанта Шмидта и подразумеваемую Турцию, особенно после того, как исчезли конкуренты: один бар на пляже, обладавший хоть какой-то «архитектурой», был подмыт водой и бездарно обрушился в море, а другой – сожжен в местной разборке. В обычае этого заведения было скидывать перепившихся посетителей через перила с помостов прямо на песок пляжа, где они могли всласть поблевать, отлежаться или даже доползти до шумных вод Понта Эвксинского – освежить гудящую голову.
Место для празднования именинник избрал на самом высоком, наиболее освещенном помосте. Сразу сдвинул несколько столов вместе.
- А это зачем?
- Та щас пацики еще придут.
- А сколько ж пациков?
- Та не знаю…хто-то там на дискотеке есть, с микрорайона подвалить должны, с Чижиковки, если догребут… Та вы расслабьтесь, пацаны номаные, посидим культурно, пообщамся. Шо вам взять?
- Ничего! – это был такой неписаный летний закон в нашем душевнейшем захолустье, из которого следовало, что если незнакомые (или полузнакомые) молодые люди «берут» девицам что-то в баре, то непременно захотят каким-нибудь образом восполнить затраты. Но отнюдь не продуктами питания.
- Шоколадку и «Спрайт» (my naughty little sister).
Именинник ушел покупать угощение, а Муха принялся увеселять нас куртуазной беседой. Оказалось, что «в пятницу Тыщику захуячили веслом по морде на спасательной станции, и он теперь лежит в больнице с сотрясением и сегодня не придет» Тыщик – был еще одним человеком из этой тусовки, которого мы знали, и мне стало как-то жаль, что ему веслом заху… Но долго грустить мне не пришлось – явился именинник с тремя бутылками водки («на рыло», потом, када пацики привалят, еще нада будет взять), тремя шоколадинами (тоже «на рыло» примерно) и бутылью «Спрайта».
Так мы начали не общаться. Полувопросы и полуответы зависали где-то между потоками дыма от трех сигарет, так никогда и не достигнув сознания адресата – в условиях тотального несовпадения кодов восприятия, акт коммуникации состояться не может...
Никто не знает, как долго тянулось бы и к чему привело это несовпадение кодов, если бы не начали подходить пацики. Вернее, как бы не совсем подходить… Они вдруг откуда-то брались, перелезали через перила, оказывались вдруг рядом с нами за столом, обнаруживались танцующими на соседнем помосте. Но даже не способ их появления был самым шокирующим для нас. Ужаснее всего была внешность всех этих субъектов, так что именинник, не блиставший, в общем-то, внешними данными, казался на их фоне божественно прекрасным. Пацики же были просто СТРАШНЫ, монструозны! Конечно, есть мнение, что мужчина не должен сильно отличаться от обезьяны, однако… и в таком количестве! Как будто все уроды этого городишки решили сползтись в одно место. Кривые гнилые зубы веером, часто через один, лысые головы, покрытые шрамами или в странных проплешинах, подозрительного происхождения, странноглазость (некоторые из них что-то употребили, так как глаза выглядели мертвыми, стеклянными, наверное, так они выглядят у зомби или тех, кто умер с открытыми глазами) или, в лучшем случае, косоглазость (все-таки косые глаза, лучше, чем мертвые…), кривые и расплющенные, много раз битые носы, узкие лбы, широкие, «монгольские» лица (тот особый типаж степняка, у которого в генах одно гуннское, половецкое и татарское, поэтому, наверное, и говорят они преимущественно на «тюркском»), руки-раскорюки, с ужасными кривыми пальцами и грязными ногтями, а у тех, кто был в шортах и ноги-раскореги были заметны, какая-то угловатость, но в то же время и обезьянья ловкость смуглых до черноты, сухих, как вобла, сильных тел. Я не могу представить, что же они с собой делают, чтобы достичь такого потрясающего эффекта в столь короткий срок, ведь все они оказались - после опроса, произведенного Изольдой, - совсем молодыми людьми!
- Шуруп, это просто какой-то сериал про Баффи – винищувачку вампірів!
- Ты, я смотрю, оживилась. Теперь важно, чтобы наша подготовка в борьбе с вампирами и прочими чертями оказалась не хуже, чем у Баффи…
- Так они вроде мирные пока…
- Вроде и пока.
Я вообще всегда права. Всегда.
Когда основной контингент подтянулся, было докуплено необходимое количество водки и развернулось «застолье», нас начали «делить». Муха почему-то не соизволил объяснить, что мы его знакомые и поэтому имеем особый статус на этом празднике, а нас, похоже, не полагали способными на самоопределение. Более того, когда один из гостей, начал «строить глазки» и говорить «комплименты» Изольде, наш добрый знакомый Муха заявил:
- Шо ты варнякаешь? Это мы этих девок сняли!
У нас с Изольдой сначала отняло дар речи, а когда он вернулся, то мы стали горячо доказывать, что нас не «снимали», что мы местные, и вообще сейчас уже уйдем домой. Однако уйти оказалось невозможным. Нам просто не позволяли этого сделать. При попытках к бегству нас отлавливали среди танцующих и как овец «завертали» назад. Мягко, но настойчиво. Покупали еще шоколад. Много. Мы уже не могли его есть и вообще смотреть на него, но нас настойчиво угощали. Это была такая «шоколадная пытка». В какой-то момент, когда я в очередной раз услышана фразу «Купи девчонкам еще шикаладку!», я чуть не расплакалась и сказала Изольде, что нас, как жертвенных животных, кормят лучшим перед убоем.
My naughty little sister все происходящее почему-то нравилось, и она веселилась и хохотала в ответ на какую-то ахинею, которую беспрестанно несли именинник и его гости. Мне же приходилось хуже всех. Изольда умеет делать божественно-непроницаемое лицо, которое лишь добавляет ее образу загадочности и привлекательности, и люди просто благоговеют пред этой царственностью. У меня же на физиономии все мои эмоции ярко и последовательно отражаются. Поэтому в мою сторону был направлен поток скрытой вербальной агрессии со стороны многих гостей.
Возможно, что агрессия была бы ярче манифестирована, но мне «повезло». Меня себе выбрал сам именинник, который был, помимо своего особого праздничного статуса, еще и достаточно авторитетной фигурой в их социальной прослойке, что и обеспечивало мне определенную «неприкосновенность». Вообще было похоже, что нас «поделили» сразу. Я была для именинника, Изольда для Мухи, а my naughty little sister досталась лучшему мухиному другу, которого мы тоже полузнали из какого-то контекста. Назывался он Яцик и был вторым по «красоте» после именинника. В белой праздничной футболке, светлых штанах и резиновых черных шлепках, надетых на белые праздничные же носки. Все остальные, кроме Мухи и именинника, верхнюю часть одежды где-то утратили, а может и вовсе не имели. Именинник же был в синих «целлофановых» спортивных штанах, молдавских тапочках в клетку и цветасто-петухастой «гавайской» рубашке нараспашку.
Программы у празднования не было никакой, все просто методично напивались. Однако именинник, как очень энергичный и неуемный человек, возжелал танцевать. И поскольку на его призыв никто не отозвался, то он, крепко схватив за руку, поволок на “танцплощадку” меня. Никто и не собирался спрашивать, хочу ли я танцевать. Я вообще-то не хотела. В первую очередь потому, что это неизбежно должен был быть “медленный танец”. Даже под быструю музыку. И очень “плотно прилегающий” танец, что-то вроде ламбады. Это так, почему-то, надо. А мне прижиматься к незнакомому и непривлекательному для меня телу вовсе не хотелось, поэтому во время танца я все норовила как-то дистанцироваться от его обнаженной груди, на что получила замечание: “Та расслабься! Шо ты как девочка!”
Пока мы танцевали и, таким образом, монстры остались без конструктивного контроля со стороны их предводителя-именинника, за столом начались какие-то “проблемы”. По крайней мере, это слово, произносимое на повышенных тонах, регулярно долетало до моего слуха. Через какое-то время рядом с нами на танцплощадке материзовалась разъяренная Изольда, чьи рыжие локоны шевелились от морского ветра как змеи в прическе Медузы Горгоны. Зрелище воистину божественное, так что я невольно залюбовалась. Изольда отверзла уста и ультимативно провозгласила (почему-то обращаясь ко мне), что она уходит домой сейчас же, поскольку не намерена терпеть скотское поведение гостей. Именинник среагировал как-то молниеносно. Ничего не сказав, он просто исчез с того места, где стоял. А через секунду мы видели его уже у стола, где он что-то яростно провозглашал на тюркском (мы тюркский плохо знаем и почти ничего не поняли, к тому же музыка сильно гремела).
Изольда обратилась ко мне с предложением удрать, пока они не заметили. Однако я так поступить не могла ведь у монстров в “заложниках” осталась my naughty little sister, которая теперь выглядела порядком испугавшейся. Изольда опомнилась и решительно направилась к столу в надежде вырвать неразумное дитя из лап чудовищ. Но дитя уже волокло одно из чудовищ, а именно Яцик, прочь от стола к парапету, через который он перепрыгнул сам и переволок и мою, уже сопротивляющуюся, сестренку. В порыве кровнородственных чувств я сломя голову бросилась за ними следом. Уж не помню, как я перемахнула через парапет и приземлилась на все четыре на песок пляжа. Когда я вернулась к прямохождению, рядом со мной уже стоял, передвигающийся с помощью телепортации, именинник.
- Ну шо, пойдем развлечемся в интимном кругу?
- Отдайте сестричку.
- Та она ж с нами пойдет.
- Мы никуда идти, кроме как домой, больше не собираемся!
- Та ты гонишь! У меня сёдня деньрождення!
И опять схватил меня за руку как клещами. Я в отчаянии искала глазами Изольду и my naughty little sister. Они обе обнаружились в положении подобном моему – их волокли, крепко схватив за руку, по пляжу куда-то на запад уже в приличном отдалении от нас.
- Погнали!
- Куда вы нас тащите?!
- Я ж сказал – отдыхать дальше!
- Куда конкретно?
- Во блядь! В «Черный Прынц»!
Мне хотелось разорвать его на части, конечно, и был бы он хоть немного слабее, я бы, в состоянии аффекта, наверное, с ним справилась. Но это была явно породистая обезьяна – сильная и злая, настоящий самец. К тому же справиться со всеми остальными могло бы и не хватить сил и аффекта.
- Почему мы бросили пациков?
- Воны заганять начали.
- То есть?
- Мэр хотив вести Изольду у домик. А Изольда с Мухой.
- А она об этом знает?
- Шо?
- О том, что она ……..с Мухой!
- Ты шо гонишь?!
- А вы что ли не гоните!
- Ну ты ваще гонишь!
- Мы вообще-то местные, и Муха нас давно знает! И может кое от кого получить по голове за такое поведение!
- Та какие вы месные! Тут таких нема!
- Каких таких?!
- Та шо ты пристала? Давай пацанов догонять.
“Пацанов! Ах, ты ж пес презренный!” – подумала я. Девчонки, значит, не в счет! Их просто волокут как добычу. Похищение сабинянок какое-то! Это я сказала зачем-то вслух.
- Шо ты там такоэ гаворыш?
Идти, а вернее почти бежать, по песку было трудно. Песок забивался в босоножки и делал их тяжелыми (моя обезьяна оказалась почему-то теперь босой). Сверху немилосердно светила луна, отчего на море было больно смотреть, как в яркий солнечный день на раскаленное небо. Я закрывала глаза и спотыкалась. Мои мучения пробудили в “юноше” сострадание и он, ничего не сказав, вдруг подхватил меня и взгромоздил себе на плечо (ширина позволяла усадить меня именно на одно плечо). И прибавил ходу, чтобы пациков догнать. Это была самая незабываемая в моей жизни “езда”. Он несся разболтанным аллюром по линии прибоя дико подхохатывая. Его постоянно сносило в воду, в расшумевшиеся от полнолунного переизбытка энергии волны. Моей основной задачей было держать равновесие, поскольку он о нем мало заботился, и его шатало из стороны в сторону, то ли от выпитого, то ли от восторга. Но, скорее всего, оттого, что центр тяжести был смещен. Он был хоть и сильной, но не очень крупной обезьяной и, взгромоздив две трети своего веса себе на плечо, плохо контролировал законы гравитации. Поэтому когда его заносило в одну сторону, мне приходилось отклоняться в противоположную. Все это сопровождалось моими яростными требованиями вернуть меня на землю и его воплями «не боись!» и «пацаны, мы ща вас догоним и перегоним!».
Пацаны воодушевились примером именинника и стали пытаться проделать со своими спутницами тот же фокус. Но не все складывалось так, как им хотелось. Муха по весовой категории был почти равен Изольде, а Яцик столько выпил, что если бы не my naughty little sister, служившая ему своеобразным якорем, он давно бы отправился в свободное плавание или парение. Поэтому мы всех обогнали и неслись куда-то через пространство и лунный свет, к какой-то ведомой только моему «скакуну» цели. Я смирилась с ролью «наездницы» и была занята исключительно вопросами контроля равновесия. В критической ситуации всегда полезно сосредоточиться на какой-то конкретной задаче.
Вдруг мой «конь ретивый» резко свернул вглубь пляжа, что замедлило его ход – копыта в сухом песке увязали. Под старой маслиной горел костер, и нежные отроки со всей серьёзностью и ответственностью голосили ломающимися голосочками под плохо настроенную гитару «Сектор газа».
- Шо вы тут делаете?! – проревел мой конь грозно.
Отроки не испугались и проигнорировали вопрос. Тут конь опять сделался злой обезьяной и, достаточно бесцеремонно скинув меня с плеча, ринулся к костру. Отроки разумно расступились, дав ему место. Я стояла вне круга света и лихорадочно думала, как бы воспользоваться складывающейся ситуацией. При желании можно бы было попробовать вскарабкаться по отвесной круче наверх (нормального подъема в этой части пляжа не было), пока шли эти непонятные разборки, но что же будет с Изольдой и my naughty little sister?
Тут как раз прискакали подотставшие пацики со своими пленницами. И сразу бросились к имениннику - унимать. Похоже, он был агрессором по натуре и мог ни за что, ни про что учинить отрокам мордобой. Совершенно невозможно было понять, что его так раздражало в этих детях. Наверное, сам факт их присутствия на этом пляже.
Разговор опять перешел на тюркский. Но, в отличие от разгорячившегося именинника, ни Муха, ни Яцик благоразумно не отпускали своих «подруг», втащив и их в толпу у костра. Я не знала, что делать. В нормальном месте можно бы было удрать самой, позвать какую-нибудь милицию…Но летом в этом городе милиция может оказаться ничем не лучше наших мучителей. Из огня да в полымя. Да и где их потом искать? Пока я буду бегать за милицией, моих девиц могут уволочь куда угодно!
Однако боги были ко мне благосклонны. Совершенно из ниоткуда появился нервный Женя из деньрожденческой тусовки, говорящий исключительно на тюркском. Из его истеричного дискурса мне все же удалось понять, что оставшиеся в баре на берегу пацики учинили погром, и за это их сейчас бьют все, кому не лень. Короче, надо пациков спасать. И сделать это должен не кто иной, как именинник, потому как он пациков туда привел, а потом бросил и свалили куда-то.
- А почему ты мне это все рассказываешь? Вот иди имениннику и расскажи!
- А!
Некоторым людям всегда нужны инструкции к действию. Этот был из таких. Подойдя к костру, где уже был почти урегулирован конфликт, он начал яростно кричать сокращенную версию проговоренного мне текста, с постоянным истеричным рефреном «ты отвечаешь, бля!»
Именинник был человеком действия. Женя еще продолжал сотрясать воздух своими воплями, а он уже схватил меня за руку и поволок назад. Нет, чтобы оставить уже нас в покое посреди этого пляжа и отправиться выручать друзей! Но мы, похоже, были ценными трофеями.
Теперь мы все бежали по этому невыносимому песку. И никто не собирался проявлять ко мне сострадания. Я поминутно оглядывалась, чтобы увериться, что Муха с Яциком последовали примеру предводителя и не уволокли моих девчонок в противоположном направлении. Но в этой стае дисциплина была жесткая – они все следовали за вожаком. Женя тоже не отставал.
Мы очень быстро достигли бара. Но нас за собой не потащили, потому как на помосте действительно происходило нехорошее. Несколько пациков уже валялось скорчившись на песке за парапетом. Разрываясь между необходимостью идти спасать пациков и уверенностью, что при первой же возможности мы удерем, именинник оставил Женю стеречь нас на пляже. Правда, перед тем как удалиться на ратный подвиг, он взял меня за плечи и, пристально глядя в глаза, сказал по-русски:
- Если вы сейчас убежите, я все равно тебя найду.
А потом обратился к Жене:
- Главное, эту держи.
Женя послушался и схватил меня за руку. Но Женя не был мне страшен.
Как только именинник и сотоварищи направились к бару, я сказала Изольде по-немецки, чтобы она снимала свои босоножки на каблуках и удирала отсюда, что есть духу. Женя даже и не понял, что это было на каком-то незнакомом ему языке, так как кроме тюркского ему, похоже, никакие другие языки знакомы не были. Даже русский весьма смутно. My naughty little sister, хоть и не знает немецкого, существо весьма сообразительное и, как только она заметила, что делает Изольда, то немедленно последовала ее примеру. Женя ничего не успел сообразить, как они уже «стартовали», только песок взметнулся из под босых ног. Он начал орать в сторону бара и дергаться, не зная, куда бежать и что вообще делать, хотя мою руку и не выпускал. Но хватку ослабил. Да и не такой уж он был и сильный, не чета своему предводителю. Мой папенька-каратист всегда учил вырываться в сторону больших пальцев. Это работает почти всегда.
Поэтому через секунду Женя начал орать еще громче, но догонять меня не бросился. Не было ему такой команды.
Мы сидели на лавочке в густой тени старой липы и вытряхивали оставшийся песок из обуви. Изольда выглянула из-под дерева, пытаясь определить наше местонахождение, но, поскольку, он все-таки неместная, ей это не удалось.
- Мы уже далеко убежали?
- Достаточно. Да не будут они нас искать. К тому же ты завтра уедешь, а я через неделю. Скоро «в школу» ведь. А они себе других девок найдут. Неместных. Причем сегодня же, как только оклемаются от мордобоя. Тут этих девок…
- Ну ладно….
- А все равно прикольно было! (my naughty little sister)
- Ты сейчас у меня схватишь, маленькое чудовище, если бы не ты, мы бы и не угодили в эту историю!
- А что сильно плохого в этой истории? Мы же все равно убежали!
- А то…не знаю я что, но плохое! Все плохое! Мерзкое, гадкое!
- Вы какие-то странные вообще…Тут все так делают – разводят пацанов на деньги, а потом убегают.
- Ну уж нет!
Я разозлилась и замолчала. Захолустный менталитет и вытекающее из него понимание досуга имели влияние и на это дитя, воспитывавшееся во вполне «благочестивой» семье. Изольда же рассмеялась и произнесла фразу, объясняющую, наверное, все:
- Мы не странные, мы просто – как сказал один художник - «барышни, воспитывавшиеся на островах».
ноябрь 2005
Николаев
|
