ЧАС В ХЕРСОНЕ
Ее муж был молодым и перспективным художником и пьяницей, что, впрочем, неудивительно. Пьяницей он был самым настоящим и в самом деле перспективным, с тенденцией к патологии, но у него для этого была оправдательная теория, которую он называл «теория Феникса». Заключалась она в следующем: после написания картины, в процессе чего он воспарял духом к запредельным высотам, ему – для равновесия – нужно было пасть столь же низко, сколь высоко он воспарил, в самое животное состояние, в самую грязь, чтобы «сгорев» там (от стыда), восстать вновь аки Феникс из пепла для нового воспарения. Все это было теоретически понятно, но практически неприятно. Поэтому Изольда искала альтернативу в другой, неизвестной и недоступной мужу жизни, которая тянула свой хвост еще из дозамужних студенческих лет и которую она по старой, студенческой же привычке, неизменно разделяла со мной. Муж догадывался, злился, но сделать ничего не мог, чувствуя, что в этом есть своя справедливость. Он, в общем-то, был хорошим и забавным человеком.
Да и Изольдина тайная эта жизнь, на самом деле, была совершенно невинной и супружескому ложу она ни разу не изменила.
Это было 9-е мая – День Победы. Накануне Изольде, а затем и мне позвонил наш общий друг – гитарист одной из местных рок-групп, который с четырнадцати лет (сейчас ему было шестнадцать) был тайно влюблен в Изольду, и пригласил поехать с ними в Херсон, где они должны были выступать в каком-то клубе. Изольда, будучи честной женой, сразу же отказалась, хотя было интересно, мне же терять было нечего, и я согласилась. Выезд был после обеда с автовокзала на рейсовом автобусе.
В предвкушении вечернего увеселения я чинно проводила свое утро за чтением многоумных книг. И вдруг, звонок. Изольда:
- Представляешь, эта скотина собирается сегодня опять напиться, так как праздник. Что делать?
- Что ты имеешь в виду под «что делать»? – я уже поняла, что Изольду начал путать ее бессменный бес и его теперь надо как-то ублажить.
- Я имею в виду, может отомстить ему за это и поехать с тобой в Херсон? – почти утвердительно вопросила она.
Я, конечно, всегда была рада ехать с Изольдой хоть в Херсон, хоть во Владивосток, но совесть у меня тоже была, поэтому я спросила:
- А он уже начал пить или только собирается?
- Не знаю, - ответила Изольда уже менее уверено, - пошел в мастерскую, сказал: «Хочу с утра картиночку покрасить, а потом и водочки попить можно.» [У мужа была странно-забавная привычка употреблять все существительные в уменьшительной форме] Вот я теперь и думаю…
Я тоже начала думать, на своем конце провода. Вообще, в наших с Изольдой отношениях всегда было своеобразное разделение функций: она думала, а я принимала решения. Вот и теперь она позвонила, чтобы я приняла ей какое-то решение.
- Ты подожди еще немного, примерно до часу дня, а потом сходи в мастерскую, как бы по пути в библиотеку. И если он там уже пьет или несомненно собирается, заходи ко мне и мы, со спокойной совестью, поедем на автовокзал. Автобус все равно в три часа – успеем. И скажи ему, что после библиотеки зайдешь ко мне, так как из Херсона мы обратно будем поздно.
Изольде этот план понравился. Хотя потом она звонила мне еще четыре раза, отменяя и принимая его обратно, пытаясь проработать версию версии: а что, если муж решит зайти ко мне, чтобы она после «библиотеки» одна в ночи не шаталась по городу, а нас там нет, то что он подумает и т.п. В конечном итоге она совершенно запуталась в сетях своей совести и соблазна и я, сказав «как знаешь», отправилась на автовокзал одна.
На автовокзале уже собрался весь длинноволосый состав группы, за исключением гитариста. Когда он, наконец, явился, то сиял как лаковые туфли жены барабанщика. Радостно сообщил, что перед самым выходом из дому ему позвонила Изольда и сказала, что все же едет с нами и теперь нужно ее ждать, а потому ехать другим рейсом, так как на запланированный она не успевает. Народу было все равно, когда ехать – концерт ближе к ночи, а до Херсона всего час езды. Все продолжали благополучно пить свое пиво.
Я информации не удивилась, зная давно, что в Изольдиной «неделе» «пятниц» гораздо больше даже, чем семь, потому и предупредила молодого человека: «Подожди радоваться».
Так оно и случилось. Изольда приехала с перекосившимся от мук совести лицом и сразу же бросилась ко мне со скороговоркой:
- Я пошла в мастерскую, а его там нет, я поискала везде – нет, пошла к тебе, тебя тоже нет, вернулась – его нет. Значит пошел за сэмом к Б.З. [Б.З. – это баба Зина, торговка самогоном, лицо весьма влиятельное в местной художественной среде] Вот я и поехала… А потом думаю, а что если он просто сигарет купить вышел? – и с отчаянно-виноватым взглядом ко мне, - Что делать?
Я ответила старой банальщиной:
- Меньше думай, - а потом добавила, в духе уже своих решений:
- Раз уж явилась сюда – поехали в Херсон. Народ из-за тебя рейс пропустил.
Изольда смирилась. Но до самого отправления автобуса на Херсон дергала теперь гитариста, куда-то ходила с ним звонить – безуспешно – и все порывалась уйти. Он ее отлавливал и приводил обратно, счастливо улыбаясь.
В автобусе я сидела с вокалистом, с которым мы занимались тем, чем и всегда – обсуждением проблем актуального искусства (он был в группе идеологическим лидером и ему всегда все нужно было знать). У меня как раз был с собой подходящий журнал. Несмотря на увлекательность нашей дискуссии, я регулярно поглядывала на Изольду, сидевшую, понятно, с гитаристом. На протяжении всего рейса, независимо от содержания нежной чуши, нашептываемой им ей на ухо, лицо Изольды хранило скорбное выражение, как у женщин с плакатов времен Великой Отечественной Войны. Иногда, почувствовав мой взгляд, она делала мне «страшные» глаза, наталкивавшие меня на мысль, что муки совести так и не оставили ее. Истинное значение этих «страшных» глаз раскрылось по приезде в Херсон.
Пока выгружали барабаны из багажника, Изольда, освободившись на время от своего поклонника, подошла ко мне со следующим текстом:
- Ты знаешь, я – идиотка. Не нужно мне было ехать. Мало того, что меня мучает совесть, так еще и мальчик как сдурел – такую чушь мне всю дорогу мел, какой я еще в жизни не слышала! Мне теперь хочется немедленно убраться обратно!
И, не слушая моего замечания по поводу того, что это ж весна, а «мальчику», как она сама его назвала, всего шестнадцать, она подбежала к водителю привезшего нас автобуса с вопросом:
- А вы когда обратно отправляетесь?
Водитель удивился и ответствовал на южном наречии:
- Чэрэз час. Шо, вжэ назад хочэш? Ты ж тикы прыехала!
Гитарист, услышав это диалог, тут же забыл об извлекаемых барабанах и мгновенно материализовался рядом с Изольдой.
- Никуда она больше не поедет.
И взял ее под руку – чтобы не сбежала куда-нибудь. У нее же лицо приняло такое трагическое выражение, что водитель, неизвестно что подумав, повторил:
- Чэрэз час, девушка, чэрэз час.
Больше гитарист Изольду не отпускал и вел за руку, как ребенка, до самого троллейбуса. В троллейбусе она почти плакала и бедный юноша, не понимая, что с ней творится, но так и не добившись вразумительных объяснений, обратился за ними ко мне:
- Слушай, я не понимаю, все ж вроде классно!
Я не стала объяснять ему, что ощущение «классно» в этой ситуации у обуянного весной шестнадцатилетнего музыканта и замужней (зачем-то честной) женщины, проводящей праздничный день отнюдь не с мужем, существенно разнятся, лишь посоветовала:
- Просто контролируй немного свои эмоции и фильтруй тексты. Тогда будет вообще потрясающе.
Он все равно ничего не понял, но, по крайней мере, оставил Изольду в покое. Остальные же участники группы всю дорогу весело эпатировали херсонских девиц, старавшихся открыто не смотреть на разгоряченные весной безволосые еще торсы, проглядывающие из-под расстегнутых рубашек. Я смотрела. Изольду не трогала, зная, что ей на какое-то время крайне необходимо погрузиться в пучину своих эмоций, возвратившись из которой, она обычно обретала душевное равновесие и даже принимала порой самостоятельные решения.
Когда вышли их троллейбуса, по лицу Изольды я поняла, что в этот раз решение так же принято. Первое, что она потребовала по приходе на место будущего выступления в какой-то задрипанный окраинный клуб, был телефон. В клубе от телефона был почему-то только кабель, поэтому мы отправились на поиски какого-нибудь переговорного пункта. За ней, конечно же, увязался гитарист, а за мной вокалист, не прекращавший высказывать своих соображений по поводу проблем актуального искусства.
Переговорный пункт был вскоре найден. Молодым людям было сказано:
- Подождите нас на улице.
Мне:
- Пойдем со мной.
Внутри, пока вялая дама меланхолично тыкала пальцем в клавиатуру компьютера, Изольда принялась сбивчиво и быстро объяснять свою «концепцию»:
- Понимаешь, мне просто нужно знать, что он там пьет водку, тогда я не буду чувствовать себя так гадко и виновато. Я позвоню домой – он к этому времени всегда возвращается, - а он там уже готовый и я скажу, что я сейчас в библиотеке, а если он хорошо проводит время и без меня, то после библиотеки я зайду к тебе.
С последними словами она увлекла меня с собой в тесную кабинку – чтобы не было страшно.
Первый раз было занято, и она испугалась:
- А вдруг он сейчас тебе звонит и твоя квартирная хозяйка скажет, что ты уехала в Херсон. Он и догадается…
Я подумала, что такой ход мысли весьма характерен для Изольдиного мышления, вслух же сказала, чтобы она прекратила вести себя как персонаж известной сказки. Она окинула кабинку последним взглядом утопающего и стала набирать номер снова. Влажные пальцы соскальзывали с кнопок, длинные ногти отбивали такт нервного послания Изольдиным богам с просьбой подсобить. Наконец пошел долгий гудок.
- Алё! Изольдушка, это ты?
- Я. А ты уже дома?
- Да, мы тут с Рустиком. А ты где? Я беспокоиться начал – тебя нигде нет.
- Я в библиотеке.
- А почему звонок как по межгороду?
- Не знаю, здесь телефон плохой, - глаза на пол-лица, но агрессивно, - Ну что, вы с Рустиком пьете уже водочку, как планировал?
- Какая водочка, Изольдушка, денежек ведь нету! Чайчик пьем.
- Чайчик…- закусила губу и погасшим голосом, - Я к тебе перед библиотекой заходила, тебя не было.
- А мы с Рустиком картинки в галерейку носили. А когда ты из библиотеки вернешься, скоро? Я скучаю. Зачем тебе в праздник туда было вообще ходить?
- Профессия у меня такая, каждый день в библиотеку ходить надо. Ну ладно, я скоро буду.
И повесила трубку.
- Что значит «скоро буду»? Мы в Херсоне, дорогая.
- Водитель сказал – через час. Сколько времени прошло с тех пор, как мы приехали?
- Минут пятьдесят…
- Хватит.
И вымелась с почтамта, не заплатив даже денег. Вялая дама мгновенно оживилась и, чтобы она не орала что-то вроде «милиция!», деньги быстро заплатила ей я.
Надо признаться, что боги, «Морзе»-послание которым Изольда отстучала своими окрашенными в зеленый цвет, длинными красивыми ногтями, подсобили-таки ей. Чудесным образом прямо напротив переговорного пункта находилась остановка троллейбуса, на которой нас преданно ждали гитарист и вокалист. И как раз в тот момент, когда я, расплатившись, вышла из здания, к остановке подошел троллейбус.
Не говоря ни слова молодым людям, Изольда огненной кометой бросилась к троллейбусу – сначала к окошку водителя, страстно выкрикнув вопрос: «Этот троллейбус к автовокзалу идет?!» Оторопевший водитель едва отверз уста, чтобы ответить этому безумному рыже-кудрявому существу, виснувшему на двери троллейбуса, как бы в попытке удержать его от продолжения движения, и глядящего на него расширенными глазами, молящими о спасении рушащегося мира.
- Идет.
Вспышкой чистой энергии она взметнулась по ступеням внутрь вагона. Дверь закрылась, и троллейбус ушел. К автовокзалу.
На остановке царила немая сцена. Я подождала, пока они придут в себя. Спотыкаясь о матерщину, которой они тогда не позволяли слетать с губ в силу, наверное, уважения к нашему высшему гуманитарному образованию, гитарист и вокалист совместными усилиями сформулировали вопрос:
- Что это было?
- Изольда, - ответила я, - в борьбе и единстве своих противоречий.
Но они не могли понять это женское сердце и его же женскую логику. Я и сама его, порой, не понимаю…
Она все-таки успела на тот автобус, который привез нас в Херсон, пробыв в этом городе ровно час своей жизни. Водитель даже не удивился, сказав:
- Я тэбэ як раз ждав. А хлопця ты куда дила?
- Столкнула в Днепр.
Он так себя и чувствовал остаток вечера – как побывавший в непрогретых еще майским солнцем водах великой реки, и задавал мне вопросы, на которые не было смысла отвечать.
Октябрь 2002
Winsen an der Aller
Deutschland
|
